Ни строфы, ни погоста
Некоторые в школе учили наизусть Абая, некоторые — Пушкина, а Бродского поколение зумеров не знает совсем. Может, краем уха слышали про шум вокруг его имперскости да видели очень обидное стихотворение «На независимость Украины» (ну оооооооочень не очень). Но рано или поздно любого студента может настичь момент, когда главный редактор говорит: «К следующему дедлайну нужен анализ сборника „Конец прекрасной эпохи“». И вот ты садишься в кофейне, открываешь книгу, в третий раз перечитываешь первую строфу — и понимаешь, что кофейню-то надо было менять на рюмочную.
Кто такой Бродский?
Иосиф Бродский родился в 1940 году в Ленинграде. Поэт, эссеист, переводчик, а с 1972 года ещё и американский профессор — но об этом позже. В 1987 году он получил Нобелевскую премию по литературе «за всеобъемлющее творчество, проникнутое ясностью мысли и поэтической интенсивностью». При этом биография у нобелевского лауреата, мягко говоря, нестандартная. В 15 лет он бросил школу и пошёл работать: был фрезеровщиком на заводе, помощником прозектора в морге, ездил в геологические экспедиции. Блин, а ведь это прочитает главред и обязательно захочет нас тоже туда отправить. Туда — это явно не к геологам.
Сегодня такое резюме HR-менеджер назвал бы «разносторонним опытом». Советское государство назвало Бродского тунеядцем: творческих людей, которые не работали, в СССР не очень жаловали. Что-то нам это напоминает…
В 1964 году 23-летнего Бродского арестовали. По версии обвинения, он «систематически не занимался общественно полезным трудом и вёл антиобщественный паразитический образ жизни». Стихи и переводы суд за работу не считал. Так, баловство. На суде случился диалог, который потом разошёлся по всему миру. Судья спросила: «А кто это признал, что вы поэт? Кто причислил вас к поэтам?» Бродский ответил: «Никто. А кто причислил меня к роду человеческому?» Суд пафос не оценил. Приговор — пять лет ссылки с обязательным привлечением к труду.
Бродского отправили в деревню Норенская Архангельской области, где он работал в совхозе и продолжал писать стихи. За поэта при этом вступились Анна Ахматова, Дмитрий Шостакович, Жан-Поль Сартр — и примерно через полтора года его освободили.
Бродский не просто не вписывался в советскую систему — он даже не старался делать вид, что она ему не противна.
Про ударные стройки и партию он не писал. Писал о времени, смерти, одиночестве, любви — сложным языком и без скидок на читателя. Добавьте к этой наглости национальный вопрос (Бродский — еврей) — и очевидное продолжение появится само собой. В 1972 году Бродского фактически выставили из страны (впрочем, тогда это был один из редких легальных способов покинуть СССР). Поэт уехал в США, преподавал в американских университетах и в Советский Союз так и не вернулся. Собственно, умер Бродский в 1996 году в Нью-Йорке — пережив нелюбимую страну на четыре с лишним года.
Что это за «Конец прекрасной эпохи» и почему он такой мрачный?
В этот сборник вошли стихи 1964–1971 годов — последнего периода, который Бродский провёл в СССР. Впервые книга вышла в 1977 году в американском издательстве «Ардис», а мы читали издание «Азбуки» 2023 года.
Название так-то с подвохом. «Прекрасной эпохой» обычно называют спокойное и сытое время в Европе перед Первой мировой войной. У Бродского же эпоха ни разу не сытая и вообще не европейская — а кончается она потому, что жить в ней стало невыносимо, но ничего лучшего на горизонте не видно. Лирический герой этих стихов уже понимает, что с государством ему не по пути, но пока живёт внутри знакомой реальности: квартир, курортов, моря, разговоров на кухне и ощущения, что дальше дороги нет.
Теперь про сами стихи. Вот несколько примеров.
Одно из самых показательных: фрагменты поэмы — «Посвящается Ялте». Я ещё к нему вернусь, но начинается оно с заявления: «История, рассказанная ниже, / правдива. К сожаленью, в наши дни / не только ложь, но и простая правда / нуждается в солидных подтвержденьях». Бродский замечает, что люди вместо «я верю» стали говорить «согласен». В эпоху фейков звучит так, будто написано вчера.
«Post aetatem nostram». Это не вызов дьявола, это — в буквальном переводе — «После нашей эры»: под таким названием у Бродского целая поэма. Знаменитая VIII глава — описание встречи царя:
Бродяга-грек зовет к себе мальца.
«О чем они болтают?» — «Кто, вот эти?»
«Ага». — «Благодарят его». — «За что?»
Мальчишка поднимает ясный взгляд:
«За новые законы против нищих».
Аккуратно скажем, что в 2026 году это читается примерно так же свежо, как и в конце 60-х. Годы идут — а всё стабильно! Вернёмся же к стихам!
«Натюрморт». Здесь герой совсем не стесняется:
«Кровь моя холодна.
Холод ее лютей
реки, промерзшей до дна.
Я не люблю людей».
А чуть дальше: «Они умрут. Все. Я тоже умру».
Это не ненависть к человечеству, это жуткая усталость — от фальши, от суеты и, кажется, от самого себя.
Зачем нужен Бродский в 2026 году?
Честно говоря, читать Бродского не то что тяжело — почти невозможно. Особенно когда тебя заставляют (здесь очередная пятиминутка пасхалок ненависти в сторону главреда!), а тебе совсем не хочется. Страницы идут туго, язык сложный, отсылок столько, что без гугла половина смысла ускользает. Дочитываешь страницу и уже не помнишь, с чего она начиналась.
Сборник неприятный и непонятный. Но в какой-то момент он начинает цеплять этим своим отрицательным обаянием. Бродский показывает то, что обычные люди прячут иногда даже от близких: равнодушие, страх, нежелание жить по чужим правилам. Эта готовность выглядеть злым и уставшим человеком, а не красивым поэтом, подкупает.
Бродский вообще умеет обманывать — в хорошем смысле. Вот фрагмент из «Посвящается Ялте» (как и обещала!):
Я позвонил ему и пригласил его зайти, и он сказал: «В субботу». С какою целью? Просто мы давно хотели сесть и разобрать совместно один дебют Чигорина. И всё.
Кажется, что это стихи про дружбу: два человека давно хотели встретиться и сыграть в шахматы, но встреча сорвалась. Милота. Особенно если это читать в отрыве от вступления автора (см. выше) и без знания контекста.
А потом углубляешься дальше и понимаешь: никакая это не милота. Это допрос. Человека убили, свидетели дают показания, и каждое слово здесь — улика. Невинный разговор про шахматный дебют оказывается попыткой доказать следователю, что мотива не было.
Иными словами, многие стихи Бродского в отрыве от знания его, его творчества и его жизни — это обманки. Но только не ради игры, а ради того, чтобы залезть в депрессию ещё сильнее. Идеальная книга для сегодня — как ни крути. Пусть это и стихи, да ещё и злого человека (стихотворение про независимость Украины не в этом сборнике, но оно по-прежнему суперехидное и оскорбительное). Но иногда злые люди будто уравновешивают подлых.
* * *
А прочитать эту книгу, обалдевая от необходимости умственной работы, можно в BookCafe на Нарикбаева, 22, в Астане, где в качестве очевидной награды за труд познания таких книг вы можете побаловать себя и отличным кофе, и прекрасными завтраками!
