Репортёр как волонтёр
Довольно часто мы на полном серьёзе пытаемся объяснить другим о тех вещах, с которыми на самом деле всё предельно просто и понятно. Например — для чего помогать другим. Что ж, попробуем объяснить ещё раз.
Люди любят искать какой-то глубокий смысл в хороших поступках и считают, что добро должно обязательно сопровождаться громкими лозунгами. Но чаще всего желание помогать возникает в результате какого-то стечения обстоятельств и случайности — и никаких пафосных мыслей в голове человек при этом не держит. Вот и у меня лично получилось всё без внезапного озарения: «Я иду спасать мир!» — или вдохновляющей мотивационной накачки. Более того, я вообще не из тех людей, которые с детства помогали незнакомой бабушке донести сумку или тащили домой бездомных котят (тащить домой незнакомую бабушку, впрочем, я тоже не особо стремилась). Помогала, если меня просили, то я, пользуясь базовыми представлениями о доброте, что-то делала. Но целенаправленно посвящать своё время, помогая незнакомым людям — нет уж, увольте.
В школе я была обычной тихоней — той, которая рисует в тетрадке и молится, чтобы учитель не вызвал к доске. Одноклассники и учителя не сильно меня любили, старались не замечать, а если и замечали, то лишь для того, чтобы лишний раз сказать что-нибудь неприятное. После уроков я спешила домой. Ни кружков, ни мероприятий, ни дружеских посиделок — НИ-ЧЕ-ГО.
А потом началась университетская жизнь. И всё изменилось.
В первые же недели — сумасшедший ритм, новые люди, разные группы по интересам, где все кому-то и для чего-то нужны. Я наблюдала за этим до поры до времени со стороны, хотя во мне росло чувство каких-то упущенных возможностей. Все куда-то спешат: кто-то снимает видео, кто-то танцует, кто-то поёт, кто-то помогает в организации концерта на посвящение «первашей». Я же не делала ничего.
И чем больше я смотрела на это всё, тем сильнее хотелось почувствовать себя частью чего-то большего, чего-то живого и интересного. Захотелось стать частью процесса, понять, что я нужна кому-то кроме себя и своих близких.
Так что, когда объявили про набор участников к посвящению, я решилась и записалась. Многочасовые репетиции, танцы, музыка, сценарии — я честно пыталась влиться в эту суматоху. Все вокруг смеялись, знакомились, собирались в компании, а я чувствовала себя растерянно. Внутри оставалось ощущение, будто все уже нашли свое место, а я стою где-то с краю, как потерянный в аэропорту багаж. И все же я продолжала — надеялась, что со временем станет привычнее.
После нескольких недель нахождения в этой атмосфере я поняла: мне по-прежнему чего-то не хватает. Я была обычной массовкой: повторяешь движения за остальными, пытаешься синхронно попадать под музыку, но нужной себя не ощущаешь. Не чувствуешь, что хоть что-то зависит от тебя. Мне хотелось другого: не просто быть частью толпы, а быть индивидуальной, помогать людям так, как именно я считала нужным.
И тут, когда я окончательно запуталась в танцах и в себе, меня выдергивает из этой рутины приятель с другого факультета. Он вдруг предложил:
— Поехали собак покормим.
— Зачем?
— А просто. По приколу.
В голове мелькнула мысль отказаться, но усталость от однообразия и всё та же тихая надежда наконец почувствовать себя полезной взяли вверх. И я согласилась. Хотя, если честно, у меня аллергия на шерсть. Да и не только на шерсть: на собак, кошек — и, как мне казалось, на любые спонтанные идеи. Так что можно сказать, я поехала буквально вопреки здравому смыслу.
Это был холодный, даже нагло снежный октябрь. В Астане так бывает — вроде по календарю осень, а по ощущениям уже зима: ветер дерёт щеки, а на автобусной остановке все перебирают ногами в поисках хоть какого-то тепла. Погода пахла горелым углем из печей частных домов. В общем, типикал!
На дворе стояла осень 2023-го года. Мы собрались группой студентов из десяти человек. Все друг друга знают только примерно. Со стороны могло показаться, что мы — организованные и знаем, что делаем. На деле же — просто рандомные люди, которые хотят закрыть социальную активность в универе. При этом у кого-то есть машина, у кого-то настроение «погеройствовать», а кто-то просто хочет сделать красивые фотки.
Сначала — сбор денег. Каждый скидывался, исходя из своих возможностей. Самые щедрые отдали по три тысячи, большинство — по тысяче, а один парень кинул в общак всего лишь сто тенге. Мы посмеялись, но приняли. Главное ведь — участие.
Шумной и неуклюжей толпой бродили мы по супермаркету с двумя тележками кукурузной крупы, гречки, перловки, собачьего и на всякий случай еще и кошачьего корма — все это можно было отдать в приют. А закончив покупки, все погрузились в машины и поехали.
Приют назывался «Я живой». Сначала название показалось мне странным. А потом оказалось, что оно очень даже точное. Всё действительно было живым и о чём-то говорящим: хрустящий под ногами снег, лай, запахи, эмоции. Сам приют был негосударственным и жил только благодаря волонтерам и пожертвованиям добрых людей. Визуально он вообще выглядел как обычный домик за железными воротами. Двор чуть вытоптан, у забора с налетом ржавчины небольшим сугробом скопился снег. Внутри двора, на краю Астаны — ровно там, где заканчивались высотки, — стояли вольеры для животных.
Выглядело всё довольно компактно — если не сказать тесно: небольшой участок; вдоль кирпичной стены домика — мешки и коробки, набитые то ли мусором, то ли провизией от других волонтеров; металлическая дверь покрыта царапинами.
Когда мы подъехали, вокруг было тихо и пусто. Лишь изнутри доносился настырный, нервный собачий лай. Встретили нас волонтеры приюта — ребята, наши ровесники — в зимних куртках, с усталыми лицами. Они поздоровались, приняли мешки с продуктами и коротко поблагодарили за помощь — как тут из домика выбегает Чапа. Белая, кудрявая, с чёрными ушками и самым смешным «кокер-спаниель»-видом, который только возможен у приютской собачки.
Чапа стала ко всем ластиться, обнюхивать всех подряд, а в моменте вообще легла на спину и подставила лысый живот для почесушек. Помню, я вздохнула про себя: ну аллергия, снова здравствуй — и все равно потянулась к собачьему животу рукой, не удержалась.
Потом парень-волонтер повел нас к вольерам с другими собаками. Всё вокруг казалось очень тесным, никакого ощущения простора. Просто ряды металлических клеток и сплошные решётки. В каждой клетке — собаки. Большие и маленькие, щенята и «старики». Некоторые лают и визжат так громко, что хочется заткнуть уши, а другие наоборот — молча сидят и ждут, пока их заметят. На мгновение даже захотелось уйти: не потому, что неприятно, а потому что тяжело от ощущения, когда тебя окружают десятки существ, которые жаждут, чтобы ты обратила на них внимание (у некоторых преподавателей иногда тоже бывает такое — примечание главного редактора). На меня смотрели дворняги всех мастей: чёрные, белые, пятнистые, пушистые. Хилые старички с торчащими на макушке ушами и маленькие щенки, сжавшиеся в углу клетки.
Мы шли вдоль клеток, а волонтёр объяснял:
— Руки через решетки не суйте, могут укусить. Многие собаки тут совсем не социализированы и агрессивны. Хотите с ними погулять?
Мы переглянулись и кивнули. Конечно же, хотим.
Нас вывели обратно на улицу и дали каждому по собаке. Волонтёр, разумеется, сам отбирал собак, чтобы дать нам более дружелюбных и спокойных. Все были на поводках и шлейках. Мне досталась собачка по имени Нина.
Нина была самых средних собачьих размеров, коричневая, с пушистыми ушами и черным пятном на спине, а глаза у неё были такие темные, что казались бездонными. Когда я взяла поводок, Нина сразу потянулась вперёд, нюхая снег, землю и мои сапоги. Сразу видно — дама с характером.
Пока мы гуляли, Нина то бежала, то останавливалась, то снова натягивала поводок на максимум. Иногда замирала, прислушивалась. Она дышала часто, изо рта шел пар, а носик блестел от холода.
Где-то между нашими остановками и собачьими взглядами в свою сторону я впервые за долгое время почувствовала что-то настоящее и радостное. Такая простая радость от того, что рядом живое существо, которому ты нужна прямо сейчас.
После прогулки собаки не хотели возвращаться в вольеры: кто-то скулил, кто-то упирался лапами в снег, пытаясь задержаться на свободе. Волонтёры ласково, но строго возвращали их обратно: было слишком заметно, что каждое возвращение в клетки болезненно для собак. В воздухе витал запах тоски — животным было трудно принять, что впереди снова долгие часы (а то и дни) одиночества. В моменте так захотелось в моменте всем им помочь, всех приласкать и обнять! Я смотрела на них и думала, что отныне больше не хочу оставаться равнодушной как раньше. Не хотелось снова возвращаться в обычную защитную скорлупу «наблюдателя», который просто проходит мимо. Захотелось помогать. И неважно кому — людям, животным, соседу, который потерял ключи от домофона. Главное — делать хоть что-то, пока можешь. Пусть это не будет великий подвиг, а маленькая мелочь. Хотя именно из таких мелочей и строится настоящая человечность. Не так ли?
Когда я вернулась домой, включила чайник и села на кровать, руки у меня сильно чесались, да и насморк не отставал. Старый друг — аллергия — вернулся. Но вместе с тем во мне будто наконец проснулось то самое чувство нужности. Я была не частью проекта, не участницей массовки, а просто человеком, который сделал что-то хорошее. Маленькое «я помогла» для меня внутри, но большой шаг для всего самосознания.
Через месяц мы снова решили поехать волонтёрить. На этот раз — в дом престарелых.
Ноябрь в Астане — это время, когда все вокруг одномоментно замерзает так, что даже жизнь становится жёстче. Улицы серые, небо низкое, дыхание видно невооруженным глазом. Идёшь закутанной в несколько слоев одежды, как в кокон, и думаешь больше о собственной нарастающей депрессии, чем о помощи другим.
Частный пансионат для пожилых людей, в который мы приехали, представлял собой двухэтажное здание со светлой гостиной, мягким освещением и какими-то домашними запахами — вроде каши и деревянной мебели. Большие диваны в холле, ковры, небольшие домашние растения в горшках, — всё создавало атмосферу уюта, но даже сквозь это обманчивое спокойствие пробивалась не ноябрьская, а каждодневная тоска.
Бабушки сидели в общем зале и смотрели мелодрамы по телевизору. Когда мы вошли, все оживились, так как не поняли причину нашего внезапного визита. Мы же заранее заехали в супермаркет и купили продукты — то, что, по нашему мнению, нравится пожилым людям. Баночки с вареньем, песочное печенье, мягкие булочки и рогалики. На входе одна из работниц пансионата приняла наши пакеты. Она также тихо попросила нас не снимать никого и не записывать разговоры: «Если это попадет куда-нибудь в интернет, и это увидят их родственники, могут быть проблемы. Все-таки старики очень уязвимы и по большей части здесь — недееспособны, поэтому их дети могут разозлиться за распространение конфиденциальной информации».
Сначала я не знала, куда себя деть. Вроде пришла с добрыми намерениями, но не знаешь, куда эти намерения приткнуть. Кто-то смотрит телевизор, кто-то дремлет, а ты стоишь, как истукан, и не понимаешь даже, как начать разговор.
Поэтому я решила подняться на второй этаж — там было гораздо тише. В коридоре пахло лекарствами — возможно, из-за медицинского кабинета у лестницы (но вообще в таких местах всегда пахнет чем-то подобным). У перил лестницы, почти напротив небольшого телевизора, стоял продавленный диван. На креслах по бокам сидели двое дедушек, которые играли в шахматы. Я поздоровалась с ними, но ответа не последовало. Казалось, что они специально заняты партиями, чтобы не замечать никого из нас.
Ермек-ата сидел на диване с закрытыми глазами, словно уснул. Я подошла и тихо поздоровалась с ним. Он медленно открыл глаза, внимательно на меня посмотрел и стал громко кашлять. Его взгляд был таким прямым и спокойным и как бы отзывался во мне внутренним голосом: сядь, посиди рядом молча, к чему расспросы?
Крепкий, плечистый, с седыми волосами, короткой бородой, глубокими морщинами и добрыми глазами, Ермек-ата начал говорить со мной шёпотом, медленно рассказывая, что когда-то у него были жена и дочь, которые погибли почти тридцать лет назад в аварии на трассе. С тех пор он остался один. В его дрожащем голосе слышалась такая боль, что её и не опишешь никакими словами. Слезы медленно текли из его глаз по щекам, оседая на белой бороде. Когда Ермек-ата состарился, родная сестра перевезла его сюда, в дом престарелых, и она же иногда забирает его на праздники. Я тогда даже не задумалась: почему сестра не оставит Ермека-ата у себя насовсем? Почему вообще решила, что дом престарелых — лучшее место? Какие у неё на это были причины: удобство или, может, какая-то выгода? О таких вещах вспоминаешь только спустя время. В моменте — пропитываешься эмоциями: слушаешь, сочувствуешь, ловишь каждую интонацию и взгляд. Тогда это было только ощущение грусти за этого человека и какой-то невидимой поддержки — казалось, все вопросы потом, сейчас же нужно только быть рядом и не перебивать.
После окончания рассказа, когда к нам подошел врач, Ермек-ата попрощался со мной. Он аккуратно вытер слёзы рукавом и, не спеша, поднялся с дивана. Ещё раз кивнул — и пошел вместе с врачом по коридору на медицинские процедуры.
Я спустилась вниз на первый этаж, где и повстречала бабушку Раю — живую, с блестящими глазами, сухонькую женщину с седыми прядями волос. Она отвела меня в свою комнату и достала из тумбочки несколько листов бумаги, которые оказались её рисунками. Цветы, дома, лица людей, написанные акриловыми красками. Бабушка почти не говорила о прошлом, зато с детским энтузиазмом рассказывала о том, как училась рисовать здесь, каждый день находя вдохновение в разных вещах. Для неё её рисунки — маленькая радость и способ отвлечься.
Я почувствовала себя слегка сконфуженно: эти простые, совершенно не «взрослые» рисунки, показанные с такой гордостью, выбили меня из колеи. Я не знала, как правильно реагировать, чтобы случайно не задеть и в то же время поддержать радость бабушки Раи: её «детскость» была неловкой для меня. Я сдержанно улыбалась, хвалила, а про себя думала: «Как же это не радостно — научиться рисовать уже здесь, в пансионате, когда за окном не пейзажи, а железные ворота, за которые не можешь выйти».
Еще через минуту, когда бабушка Рая стала доставать еще одну стопку рисунков из тумбочки, я быстро сказала, что мне нужно в туалет, и буквально смылась в коридор. В тот момент мне стало стыдно за себя, но и вправду было очень некомфортно находиться в ее комнате — это миксованное ощущение загнанности и детскости не отпускало ни на секунду.
Чуть позже, когда я вышла из уборной и немного отдышалась в коридоре, то встретила ещё одну пожилую женщину с красивым украинским именем Олёна. Она была вся такая тонкая, голубоглазая, с голубой же косынкой на голове — и я почувствовала себя с ней неожиданно легко. Бабушка Олёна стала много рассказывать: про молодость; про то, как встретила своего мужа-казаха; про то, где работала — вспоминала Петропавловск, вспоминала швейный завод. Слушать её было просто и одновременно немного грустно: в каждом воспоминании звучала тоска об утраченном, будто она тщательно выбирала только самые светлые эпизоды.
Упомянув про пятерых детей, она получила логичный (от подростка) вопрос: «А где сейчас ваши дети?». Это было сказано безо всякой задней мысли. Ответа Олёна мне не дала, и я сразу почувствовала повисшую в воздухе неловкость. Женщина лишь достала фотографии и показала пару снимков: на одном — человек в военной форме, на другом — большая семья.
Внутри начало подниматься странное чувство, этакая смесь удивления и какой-то детской обиды за Олёну. Как вообще можно вот так отдать маму или бабушку в пансионат? Это казалось неправильным, чужим, несправедливым. Я тогда ещё совсем не понимала, сколько бывает причин, и фраза «не суди — судим не будешь» мне даже не пришла в голову. Сейчас мне уже известно, что жизнь намного сложнее, но все равно считаю — нельзя отдавать своих близких в такие места, для меня это неправильно. Это больно и несправедливо, сколько ни было бы объяснений. Но чужих людей теперь стараюсь не судить: понимаю, что у каждого свои обстоятельства, и не все бывает так однозначно. Я просто пытаюсь относиться с уважением к людям, даже если внутри все протестует.
Когда мы собирались уходить, старики робко спросили, когда мы приедем еще. Просто приходите, пожалуйста, мы всегда рады гостям. В эту секунду я почувствовала укол какой-то грусти и ответственности и пообещала самой себе, что обязательно вернусь сюда ещё.
Наступил декабрь. Мороз, блестящий на солнце снег, предновогодняя суета. А у меня в голове всё крутится вопрос: «Вы же ещё приедете?»
И я решила: надо ехать. Позвала подругу с универа, спонтанно собрались, прикинули покупки. Плана у нас не было, лишь захотелось просто устроить небольшой праздник для стариков к Новому году.
У нас было мало денег, но мы наскребли на печенье с шоколадными конфетами.
И — смешно сказать — взяли маленький ночник из Fix Price в виде серого волчонка в красных шапочке и шарфике. Денег нам хватило только на него.
Пансионат встретил нас все тем же запахом каши и приглушенными звуками телевизора. Только люди были другие. Не увидела я в тот день ни дедушки Ермека, ни бабушек Раи и Олёны. Кто знает: вдруг в тот самый день родственники забрали их по домам на праздник?
Мы поставили ночник на столик возле телевизора. От него исходил мягкий, теплый свет, а пожилые люди с благодарностью смотрели на него — видимо, почувствовав себя менее одинокими перед праздником.
На обратном пути я поймала себя на мысли, что никогда не знаешь, где, когда и кому именно ты нужен. Ты можешь ничего не рассчитывать, не строить большие планы, не иметь лишних средств — а в какой-то момент появиться рядом и сделать день для кого-то чуть лучше.
И неважно, сколько потрачено денег, времени или сил — важно, что в этот момент кому-то стало легче, что к людям вернулось чувство нужности другим.
Февраль 2024 года. Мороз уже не злой, но настроение всё еще «мне нужны горячий чай и одеяло». Да в общем это традиционный февраль не только для Астаны: режущее глаза солнце, хрустящий под ногами снег, пронизывающий до костей ветер. Классика.
Именно в тот момент мы с приятелями решили устроить праздник в центре-интернате для детей, попавших в трудную жизненную ситуацию.
Центр находился почти за городом: это была группа небольших трехэтажных кирпичных зданий за высоким металлическим забором и с охраной у ворот. Территория ухоженная: протоптанные в снегу тропинки, детская площадка, которая явно видела слишком много.
Внутри центр был похож на детский лагерь. На плохой детский лагерь. Длинные коридоры с потёртым линолеумом, выцветшие и облупившиеся голубые стены, запах сырости.
Слева у входа — маленькая гардеробная, где небрежно висели детские куртки, а под скамейками валялись ботинки. Чуть дальше — лестница, ведущая на второй и третий этажи, а там — комнаты с железными кроватями, застеленными одинаковыми одеялами. Внизу — зал для мероприятий, который мы украсили шариками.
Директор центра — мужчина лет 35, высокий, жилистый, с уставшим и суровым лицом, — помогал нам с организацией и сам купил подарки для детей. Подарки были простыми, чисто символическими: блокнотики, светящиеся палочки, маленькие мохнатые кошельки для мелочи и другая белиберда, интересная детям. Мы же собирали деньги на шарики и аниматоров. В общем с каждого ушло по четыре тысячи тенге — хотя это и не так важно, если подумать.
Музыка готова, подарки готовы, мы тоже. И вот — их привели.
Около сорока детей — от совсем малышей до подростков. Они заходили вместе, держась за руки, неуверенно прижимаясь друг к другу.
Дети таращились на шарики, а подростки сделали вид, что им всё равно, и уселись в самом конце зала. Мы тоже почувствовали себя неуверенно и оторопело. Надо даже признаться: когда начались конкурсы — кто быстрее наденет варежки, кто первее сядет на стул, кто лучше попадет в такт музыке, — я всё равно боялась, что никто не подключится. Но постепенно даже самые скованные ребята начали принимать участие в играх. И на меня нахлынула волна радости: как хорошо, что, несмотря на их жизненные проблемы, дети всё ещё могут позволить себе улыбаться и радоваться.
Аниматоры — двое ребят в костюмах из «Щенячьего патруля» с большими ушами и смешными хвостами — провели мастер-классы: один по изготовлению слаймов, другой — по раскрашиванию деревянных фигурок. Дети были в восторге, малыши стали обнимать несчастных аниматоров за ноги и смеяться.
Через пару минут зал наполнился запахом краски. Малыши колотили кисточками по деревяшкам, смеялись и пачкались в краске. Подростки по-прежнему отвергали всякое участие в активностях.
После мастер-классов мы стали раздавать детям подарки, и тут случилась неприятная ситуация: подарков не хватило. Одна девочка осталась без награды. Когда я заметила это, то буквально оцепенела. На секунду застыла из-за ощущения приближающейся катастрофы, а потом в панике стала придумывать, как исправить ситуацию.
Маленькая Айлин — кудрявая, черноглазая малышка — расплакалась и спросила: «Я сделала что-то не так?»
Я позвала друга, дала ему деньги и отправила в ближайший магазин за шоколадкой, а сама, лихорадочно думая, сказала Айлин, что это всего лишь игра. «Подарочек играет с нами в прятки, давай его искать», — сказала я, вытерла слёзки с щёк малышки и повела девочку по этажу. Мы обошли все комнаты, заглядывая под столы и диваны. Девочка уже вошла в азарт и быстро бегала от предмета к предмету, во весь голос зовя подарочек.
Тут как раз вернулся мой друг с большой шоколадкой Milka. Он спрятал её под одну из скамеек в коридоре, а я сделала вид, что вот — нашлась пропажа. Айлин схватила шоколадку и снова заплакала — уже не от обиды, а от счастья. Я обняла её, и у меня внутри появились странные чувства — одновременно печаль за маленького ребенка, которому судьба приготовила испытания, и который радуется шоколадке; и в то же время радость, что она сейчас счастлива.
Что уж скрывать, когда всё было позади, я поймала себя на удовлетворении от того, как хорошо смогла разрулить ситуацию. Внутри даже мелькнула гордая мысль: какая я оказывается молодец, всё продумала, не растерялась — спасла праздник для маленькой Айлин.
К вечеру праздник закончился. Аниматоры ушли, зал опустел, всех детей увели на ужин. Мы с ребятами сидели на полу, усталые, но счастливые. Я смотрела на пустую комнату, где ещё недавно бегали дети, и понимала: помогать не всегда значит спасать. Иногда помощь — это просто быть рядом, когда кому-то нужно внимание. Шоколадка, шарик, игра — мелочи, которые, по сути, ничего не стоят, но которые могут сделать чей-то день немного добрее.
А если повезет — может, и тебя самого чуть лучше.
Что изменило во мне волонтерство?
Если коротко — я просто стала собой.
Не лучшей версией себя, не особенной или святой. Просто собой — без всех этих попыток выглядеть значительнее.
Иногда перемены просто приходят без больших планов. Просто одна спонтанная поездка — и бац! — ты начинаешь по-другому смотреть на всё вокруг.
После посещения приюта я поняла, что быть нужной — это не заявлять громко всем, что все должны в тебе нуждаться. Может, и должны: но чем говорить это, лучше просто что-то сделать. Погулять с брошенной собакой. Стать источником внимания для старых людей. Подарить немного радости тем, у кого её отняли с самого детства.
Я до сих пор возвращаюсь в те места. В приют — погулять с собаками, принести корм. В пансионат — навестить стариков, выпить с ними чая и вновь услышать те истории, которые они рассказывали раньше.
А вот детский центр, к сожалению, переехал. Я пыталась узнать новый адрес, но не нашла. Иногда я ловлю себя на мысли: интересно, где сейчас Айлин? Наладилась ли ее жизнь? Помнит ли меня?
Надеюсь, сейчас у неё столько шоколадок, сколько она хочет.
Волонтерство не сделало меня святым человеком — ни на грамм. Я все ещё могу притвориться, что сплю, когда сижу на сидячем месте в автобусе, забыть отдать долг или напрочь забыть про дедлайн по контрольным работам (последнее — вообще святотатство! — примечание главного редактора).
Я часто вспоминаю запах мокрой шерсти, мягкий свет дешевого ночника и эмоции маленькой девочки, которая искала шоколадку как сокровище.
И, может быть, в этом и есть настоящий смысл — делать что-то не потому, что надо, а потому что не можешь пройти мимо. Не ради чужого одобрения или похвалы, а просто потому, что тебе вдруг стало не всё равно.
Став волонтером, я просто стала собой. И, честно говоря, это самое чудесное, что со мной происходило.
