Мальчишки и девчонки — а где-то их родители
Лето 2023-го. Июль. Жаркое утро. 30 градусов тепла. Я еду в такси на свой второй творческий экзамен по специальности «Международная журналистика». Первый творческий экзамен я сдала на самый высший балл, поэтому в моей душе царила уверенность, смешанная с лёгким, щемящим волнением. Я попала в большой город из Петропавловска, где все друг друга знают. Астана научит меня справляться одной, быть ещё более ответственной и трудиться каждый день ради своих целей.
В такси я начала осознавать, что в скором времени стану не только журналистом, как и мечтала. Я стану взрослой, буду принимать решения сама, буду жить наконец-то в столице. Это чувство было восхитительно волнительным — в буквальном смысле ощущалось, будто у меня бабочки в животе.
Но я не всегда хотела быть журналистом. Моя история начинается с детства: я хотела стать адвокатом и разбираться со сложными делами. Но жизнь расставила всё на свои места.
Ну и вообще: вне зависимости от того, хотела бы я взять на себя ответственность за чужие дела в качестве адвоката или рассказывать о судьбах людей в качестве журналиста — сначала мне придётся разобраться в своей собственной истории. Истории детского одиночества.
Ведь ты уже взрослая, тебе три
Самые яркие воспоминания с моего детства начинаются в городе Актау, когда всей семьей мы переехали поближе к солёному морю. Я очень часто болела в детстве, так как родилась недоношенной, у меня был слабый иммунитет. По совету врачей в Петропавловске, где я родилась, было решено обеспечить меня бесперебойным солёным воздухом. Тогда мне было три года. Возможно, это слишком ранний возраст для формирования стойких воспоминаний, но — хотите верьте, хотите нет, — именно это время повлияло на мой профессиональный выбор. Иногда кажется, что наше профессиональное наследство формируется задолго до того, как мы впервые задаем вопрос: «Кем быть?»
В нашем доме в Актау было три главных реликвии: мамина прокурорская сумка, набитая важными папками, отцовская полицейская фуражка — и моя сумочка в виде собачки.
Как вы уже догадались, мои родители — силовики, и их служение Родине (да, я знаю, что правильно служба — но тут будто именно служение) определяло всю нашу жизнь.
Но ощущали ли вы себя одиноким при живых родителях? Если нет, то я вам расскажу.
Каждое утро мы все вместе собирались по своим делам. Я, конечно же, в детский сад, а мама и папа — на работу. Наш распорядок дня был таким.
8:30 — мама меня отводит в детский сад, потому что садик был в районе нашего дома, а после — уходит на работу в прокуратуру. Отец же уходил к себе в ГАИ. В садике я проводила большую часть времени.
В 17:00 меня забирал — нет, не папа, а младший коллега мамы из прокуратуры и отвозил домой, потому что она была слишком занята, как и отец, который уходил в рейды. Приходя домой, я переодевалась в домашнюю одежду. Самостоятельно разогревала себе еду, которую мне оставили в холодильнике. Садилась за стол, кипятила чайник, наливала чай и кушала одна. Дальше я могла посмотреть мультики на телевизоре, у нас была установлена «тарелка». Потом я выходила во двор погулять с друзьями. И так было три года. В Актау мы прожили до моих полных шести лет.
Хуже всего было, когда я болела. Соленый воздух не больно-то мне помогал. Я очень много раз оказывалась одна дома на больничном. В целом, ангину можно лечить в одиночестве. Но есть один нюанс: тебе четыре года. Ты лежишь дома одна, мамы и папы нет, они на работе. Тебе приходится самому ухаживать за собой: мерить температуру, пить лекарства, а именно таблетки и сироп, полоскать горло солевым раствором, который ты сделал сам, кушать, ложиться спать.
Пока мои сверстники слушали сказки на ночь от родителей, я сверялась с инструкцией «Ибупрофена».
Это не геройство. Просто норма, продиктованная графиком работы моих родителей. Тут не нужно заблуждаться и думать, что мама и папа были дома к 19:00, как все остальные родители. Вы даже не представляете, какой график работы у сотрудника прокуратуры и ГАИ (и вообще полицейского). Бывало, они возвращались в три-четыре часа утра. Повезёт — к полуночи придут, не повезет — засыпаешь одна.
Эта вынужденная самостоятельность и одиночество за столом научили меня гиперответственности и дисциплине.
Мама говорила, что не боится больше оставлять меня одну дома. Но однажды температура моего детского тела поднялась до 41 градуса, я была дома одна, мама звонила на мой телефон (тогда это была кнопочная Nokia), но трубку никто не поднимал. Она звонила снова и снова — и у неё началась паника. В спешке она вернулась домой раньше, чем обычно, и обнаружила, как я «горю» в прямом смысле. Но потом мне становилось легче — и я снова оставалась одна, до следующей критической температуры. И это тоже было нормой, ведь работать надо было обоим родителям. Жизнь в нефтяном городе была недешевой уже в то время.
Приговор мечте
В глазах маленькой 6-летней Дианы её родители были очень выдающимися. Мама — прокурор, отец — полицейский. Она гордилась и всем хвасталась, что её родители такие крутые. Конечно, я хотела быть как они.Она гордилась и всем хвасталась, что её родители такие крутые. Конечно, я хотела быть как они. Я говорила себе: «Вот вырасту и буду адвокатом или прокурором». Моя мечта стать адвокатом длилась до девятого класса. Я была глубоко убеждена, что это моя профессия мечты, и я создана для нее, раз оба моих родителя имеют юридическое образование.
Однако, когда настал выбор профильных предметов, к которым надо было начать готовиться, я выбрала русский язык и литературу, а не всемирную историю и основы права.
Куда пропала мечта маленькой Дианы? Она выросла. Оглянулась в прошлое. И увидела девочку, которая видела своих родителей только утром за завтраком. У нас не было семейных традиций в виде просмотра фильма каждую субботу, совместной готовки с мамой, уборки дома и игр с папой. Мы не всегда даже могли собраться втроём, чтобы поужинать. То мама допоздна на работе, то отец двое суток в рейде. Так длилось 3 года. В тот момент профессия «адвоката» в моем внутреннем суде была признана виновной в лишении меня детства. Приговор — пожизненное исключение из списка мечт.
Я просто представила ситуацию в будущем: я мама своих детей, постоянно нахожусь на работе, так как полный завал по делам. Чем я буду жертвовать? Временем со своими детьми, как мои родители со мной. Хотела бы я так? Нет.
Так мой выбор пал на творческую профессию журналиста. Это не было для меня худшим вариантом. Возможно, это было лучшее решение, мой осознанный выбор профессии. Я всегда была активной девочкой: ходила на танцы с трёх лет, занималась вокалом, играла на домбре и любила внимание. В учебе я тоже преуспела: выигрывала в олимпиадах по русскому и казахскому языку, была президентом школы и любимицей всех учителей. Так что журналистика не была спонтанным решением. Эта профессия сочетала всё, что я люблю.
Неизбежные последствия
Сейчас одинокое детство даёт о себе знать в мелочах. Маленькой мне приходилось быть взрослой и отвечать за себя. А сейчас я не могу позволить себе расслабиться, всегда составляю планы, боюсь подвести кого-то, думаю, что я делаю недостаточно — хотя себе же самой устанавливаю рамки «достаточного». Маленькая Диана была и взрослой, и ребёнком в одном лице, потому что только так было можно выжить. Вечера в одиночестве, самостоятельные походы в магазин, самолечение привели меня к тому, что мне психологически сложно просить о помощи, даже когда она нужна. Я подсознательно уверена, что справлюсь сама, потому что иначе было никак.
Сейчас я смотрю на детские фотографии Дианы, которая сама себя лечила. Я вижу в её глазах не только одиночество, но и зачаток той силы, что есть во мне сегодня. Я так и не надела значок адвоката. Но я всю жизнь ношу его невидимую версию — спрессованную из ответственности, дисциплины и горького детского опыта. И кажется, что я готова признать эту улику вещественным доказательством моей собственной, уникальной силы, характера и личности.
Психологическая перспектива
Мой опыт не уникален и имеет научное объяснение. Психолог Дональд Сьюпер, разработавший теорию профессионального развития, говорит, что наша карьерная идентичность начинает формироваться с детства — через наблюдение за родителями, оценку их занятий и их отношение к работе. Это называется этапом развития: дети «пробуют» на себе образы взрослых, обучаются через примеры и формируют свою самосознание. В детстве я с удовлетворением стремилась следовать родительским устремлениям — мечтала быть адвокатом или прокурором, как мама и папа. Это подкрепляет теорию американского психолога.
Тем не менее, психолог Линда Готтфредсон отмечает, что примерно с 6-8 лет начинается процесс «циркумскрипции и компромисса» — дети отсекают неприемлемые профессии, приспосабливаясь к ограничениям семьи, общества и своему восприятию окружающего мира. Они обучаются делать выбор между мечтой и действительностью — сначала отказываясь от интересов, а затем от престижа. В моём случае компромисс стал явным в девятом классе: я заметила не только «символы» профессии родителей, но и реальную цену этой карьеры — постоянную нехватку родных, одиночество за столом, самостоятельные покупки в магазине. В тот миг я осознала, что работа адвоката стала для меня олицетворением того, что лишило меня детства.
Когда родители заняты, а ребёнок часто остается дома один, возникает феномен «latchkey children» — «дети с ключом». Эти дети учатся заботиться о себе, сами готовят пищу, лечатся и справляются с повседневными задачами. Исследования показывают, что 32% детей, остающихся дома в одиночестве, испытывают страх и беспокойство, а 70% желают, чтобы родители были рядом. С одной стороны, такая независимость укрепляет, развивает способность преодолевать трудности, создаёт уверенность в своих силах. С другой стороны — это часто вызывает беспокойство, изоляцию, трудности с доверием. Психологи называют это явление «парентификацией» — когда ребёнок оказывается в ситуации, в которой ему приходится выполнять функции взрослого в семейной жизни. Я самостоятельно лечилась, руководствуясь только таблетками, когда была больна одна, так как родители трудились до позднего вечера или раннего утра.
Парентификация может вызывать хроническое беспокойство, сложности в эмоциональных отношениях и даже депрессию в зрелом возрасте. Я по-прежнему испытываю последствия: мне сложно запрашивать поддержку или передавать обязанности, я пытаюсь управлять всем вокруг, боясь разочаровать кого-то. Даже мой тип личности: командир. Такое состояние известно как «гиперответственность» — оно развивается как защитный механизм в результате детского опыта постоянной самостоятельности и обязанности.
Исследования устанавливают взаимосвязь гиперответственности с острыми тревожными расстройствами и хронической усталостью. А если оба родителя заняты на работе, у детей может возникнуть «синдром отсутствия родителя» — ощущение дискомфорта, одиночества, эмоциональная уязвимость. Один из опросов на эту тему продемонстрировал: отсутствие обоих родителей удваивает риск задержек в развитии, тогда как отсутствие лишь отца практически не оказывает влияния на ребёнка, если мать рядом.
Мой момент перемен наступил, когда я увидела будущее через свою детскую реальность: вновь удалённая, погружённая в работу мама, которая жертвовала временем с детьми ради обязанностей в прокуратуре. Я не захотела такого будущего — и выбрала журналистику.
Интересно, что современные исследования в области психологии подтверждают данную мотивацию: молодые люди всё чаще ориентируются не на профессию, а на образ жизни, ценя гибкость, креативность, время для себя и родных.
Сегодня я осознаю: всё, что когда-то воспринималось как слабость, одиночество и необходимость быть самостоятельной, стало основой моей внутренней силы. Я умею преодолевать трудности, но также учусь просить о помощи. Мой выбор профессии — это осознанное решение, возникшее из уникального сочетания опыта и его переосмыслений.
