Не как все
Когда-то быть неформалом означало принадлежать к определённой тусовке, слушать свою музыку и сознательно отличаться от большинства. Сегодня человек может утром прийти на пары в университет в готическом образе, вечером спокойно слушать поп-музыку, а назавтра полностью изменить стиль. Что случилось с неформалами за последние двадцать лет, почему они снова стали заметны и те ли это неформалы?
Неформал — это кто вообще?
Если сегодня на улице встретить человека с яркими волосами, пирсингом, в тяжёлых берцах и во всём чёрном, его легко назвать неформалом. Но само слово намного шире, чем внешний вид.
Неформалами обычно называют людей, которые не вписываются в привычные (формальные) представления о внешности, поведении или образе жизни. Особенно часто так называли представителей молодёжных субкультур — панков, готов, эмо, металлистов, рокеров, хиппи и других групп. У каждой из них была своя музыка, одежда, сленг, места встреч и представление о том, каким должен быть «свой».
- Панка можно было узнать по рваной одежде, нашивкам, цепям и ирокезу.
- Для готической субкультуры была характерна тёмная одежда с вампирским вайбом (не как в «Сумерках», конечно).
- Эмо-культура ассоциировалась с чёлкой набок, одеждой с горизонтальными полосками и эмоциональной музыкой — например, песнями My Chemical Romance.
- Металлисты же объединялись прежде всего вокруг тяжёлой музыки и концертной культуры.
При этом субкультура никогда не была только про одежду. Для многих подростков она становилась способом найти людей, с которыми можно разделить музыку, интересы и взгляды. Именно поэтому неформал в 2000-х — это не обязательно человек, который просто хотел выглядеть необычно. Часто за внешним видом стояла целая компания и ощущение принадлежности к своему миру. Можно сказать, это была своя философия.
Казахстанские «нефоры» нулевых
В 2000-х, чтобы понять, кто перед тобой, иногда было достаточно просто посмотреть на него. Длинные волосы, чёрная одежда, цепи, значки, косуха, клетчатые штаны или яркая чёлка могли рассказать о человеке больше, чем первое знакомство. А если на футболке была любимая группа — всё, считай, вас свела сама судьба!
Сегодня такой внешний вид уже вряд ли кого-то сильно удивит. Но двадцать лет назад в Казахстане неформальная внешность действительно выделяла человека из толпы. И дело было не только в одежде. За ней обычно стояли музыка, друзья, свои места для встреч и ощущение, что ты наконец нашёл людей, которые понимают тебя.
Как именно жили и объединялись те, кто бросал вызов серости? Мы собрали истории казахстанцев, чья неформальная юность пришлась на самый пик нулевых.
Артёму Токарев 34 года, он вырос в небольшом селе Бурли Костанайской области, а в 18 лет переехал в Астану. В 16 лет он впервые осознанно вошёл в неформальную среду. До этого была музыка — Green Day, Nickelback, Lumen. Потом появилась косуха.
«Я выпросил её у родителей — она была в четыре-пять раз больше, чем я сам, и считал себя модным на районе», — рассказывает Артём.
По его словам, объективно он был, скорее, неформалом-новичком — так он описывает типичного подростка 15–16 лет в китайской футболке с принтом группы и потрёпанной косухе, который ещё сам не до конца понимает, что делает.
«Хотелось как-то выделиться, побыть бунтарём против системы», — говорит Токарев.
В его селе в основном слушали Rihanna и Lady Gaga, а Артём любил тяжёлый рок — например, тех же AC/DC.
Кто такие рокеры
Рокеры — широкое молодёжное и музыкальное сообщество, связанное с рок-музыкой; само слово в разные периоды означало разные группы людей. В Великобритании 1950–1960-х рокерами называли прежде всего поклонников рок-н-ролла, мотоциклов и определённого стиля одежды. Однако были и музыканты, работающие в стиле тяжёлого рока, как те же AC/DC. В СССР и на постсоветском пространстве «рокерами» стали в более широком смысле называть поклонников и музыкантов рок-сцены. Советский рок долго существовал в полуподпольной среде — через квартирные концерты и неофициальное распространение записей, а в 1980-е получил более легальные площадки, в том числе Ленинградский рок-клуб, и стал массовым культурным явлением.
По его словам, таких, как он, на его родине было немного. Поэтому внешний вид становился ещё и способом показать, кем он является на самом деле.
Его косуха постепенно превратилась почти в артефакт подростковых лет. После конфликтов с «гопниками» на ней появлялись дырки, которые Артём аккуратно зашивал.
Похожим образом неформальная культура формировалась и в Астане. 32-летний Никита Эйникс с детства слушал тяжёлую музыку вместе с дядей — AC/DC, Deep Purple и другие рок-группы.
Большое впечатление на него произвёл фильм «Три икса» (2002), который начинается с выступления Rammstein с песней Feuer frei! Для мальчика сочетание ирокезов, тяжёлой музыки и самого образа группы стало настоящим открытием.
Свою принадлежность к одной конкретной субкультуре Эйникс тоже не всегда определял одинаково. В один период он носил много цепей и браслетов и считал себя рокером или металлистом, потом сделал ирокез и переключился на панк.
Кто такие панки
Панки — субкультура, возникшая в Великобритании и США в 1970-х годах вокруг панк-рока — быстрой, намеренно простой и жёсткой гитарной музыки, противопоставлявшей себя коммерческому року. С панк-культурой связаны идеи неприятия навязанных общественных правил и принцип DIY — «сделай сам», предполагающий независимость от крупных музыкальных компаний и официальных институтов. На постсоветском пространстве панк приобрёл собственную форму под влиянием сибирского панка и групп вроде «Гражданской обороны». В Казахстане одним из наиболее известных примеров стала созданная в Актобе в 1992 году группа «Адаптация», вокруг которой впоследствии существовал местный панк-клуб.
Однажды решил покрасить волосы. Отец в шутку предложил зелёнку — и Никита действительно так и сделал (а вы бы осмелились?). В итоге волосы стали ярко-зелёными, почти изумрудными.
Для него быть неформалом означало прежде всего быть собой и выражать себя. Родители при этом не запрещали ему экспериментировать с внешностью и даже сами покупали одежду и атрибутику. Со стороны окружающих были косые взгляды, но, по словам Никиты, не настолько враждебные, чтобы он воспринимал это как проблему.
Если у Артёма и Никиты путь к субкультуре во многом начинался с музыки, то 34-летняя Галия Божитова из Щучинска впервые заинтересовалась неформальной культурой через внешний образ. В 15 лет она увидела такие образы по телевизору, затем прочитала об этом в журнале. Сначала ей просто понравился стиль одежды. Она покрасила пряди в красный цвет, а позже познакомилась с девочкой, которая дала ей диск с тяжёлой музыкой. После этого, по её словам, «понеслось».
Первым образом Галии стали чёрная шапка со значками и чёрная подводка. Потом появились эмо-стрижка, полосатая одежда и желание отличаться ещё сильнее.
Кто такие эмо
Эмо — молодёжная субкультура, сформировавшаяся вокруг музыкального направления emocore (emotional hardcore), возникшего в США в середине 1980-х годов как ответвление хардкор-панка. Для эмо-музыки характерны эмоциональная подача, резкие перепады звучания и тексты о личных переживаниях, отношениях, одиночестве и внутреннем конфликте. В 2000-е субкультура стала массовой благодаря поп-панку, пост-хардкору и альтернативному року и приобрела узнаваемую эстетику — чёлки, узкие джинсы, чёрный цвет с яркими акцентами. В Казахстане пик эмо-культуры пришёлся на вторую половину 2000-х: молодые люди объединялись вокруг альтернативной музыки, концертов и интернет-сообществ.
Сначала она носила преимущественно чёрно-оранжевые вещи, позже добавила розовый и сделала розовую чёлку. Значки заказывала у мамы в полиграфии, одежду искала на рынке. А в 2011 году, когда побывала в США, смогла полностью развернуться в своей эстетике: покупала ремни, сумки, кеды Vans, браслеты и футболки с эмо-группами и там же сделала пирсинг.
Музыка в этой среде была не просто фоном, а одним из главных способов находить своих. Галия с друзьями менялась дисками, некоторые названия групп находила в интернете и скачивала альбомы. В её плейлисте были Alesana, Origami, Bring Me the Horizon, Panic! at the Disco, Tokio Hotel и ещё множество исполнителей. Божитова общалась не только с эмо, но и с металлистами. Позже её младший брат тоже заинтересовался тяжёлой музыкой, и они вместе смотрели металкорные клипы и пели песни дома под его гитару.
У Сергея Тейфеля из Алматы интерес к субкультуре появился лет в восемь–десять, а внешне начал проявляться ближе к подростковому возрасту. С тяжёлой музыкой его познакомил старший двоюродный брат: на кассетах Сергей услышал Cannibal Corpse, King Diamond и Metallica. Позже он уже довольно чётко считал себя металлистом — его двоюродный брат тоже был металлистом и играл в метал-группе.
Кто такие металлисты
Металлисты — субкультурное сообщество, сформировавшееся в 1970–1980-х годах вокруг тяжёлой музыки, прежде всего хеви-метала, а позднее трэш-, дэт-, блэк- и других разновидностей метала. Для этой музыки характерны тяжёлое гитарное звучание, мощная ритм-секция и нередко виртуозная техника исполнения. Единой философии у металлистов нет: в разных направлениях встречаются темы личной свободы, неприятия конформизма, войны, религии, смерти, мифологии или социальной критики. Внешний стиль исторически испытал сильное влияние байкерской культуры — кожаные куртки, металлическая фурнитура, длинные волосы, футболки с символикой групп.
В отличие от сегодняшнего времени, когда нужную музыку можно найти за несколько секунд, тогда многое зависело от людей вокруг. Тейфель вспоминает обмен кассетами и дисками, пиратские записи, музыкальные ларьки, журналы, самодельные брошюры и книги, которые передавались из рук в руки.
В Алматы, на пересечении Шевченко и Ленина, нынешнего проспекта Достык, был ларёк с кассетами, где, как ему казалось, продавалось практически всё. Новые группы находили и через разговоры со старшими металлистами: услышал название — потом пошёл искать.
«Сейчас это кажется сложным способом поиска музыки, а тогда это было абсолютно нормально — и в этом даже был отдельный кайф», — делится Сергей.
Одежда тоже часто становилась частью этого обмена. Сергей донашивал вещи родного старшего брата: чёрные футболки, шипы, серьги, напульсники. Часть вещей потом переходила младшему брату.
У Тейфеля до сих пор сохранился старый балахон Blind Guardian с фэнтезийной картинкой. Другие вещи подростки покупали на Зелёном базаре у продавщицы, которую они знали как тётю Таню, или в небольших магазинах на Арбате и под мостом.
«Это был отдельный мир, куда я возвращался и где чувствовал себя своим… Какую-то его часть я забрал с собой и никому не отдам», — признаётся он.
Именно Арбат Сергей вспоминает как одно из главных мест встречи. Там можно было гулять, увидеть человека с похожим внешним видом и просто подойти познакомиться. Были также концерты и клубы — например, Tranzit, позже Pasadena. У Галии Божитовой свои сходки проходили за клиникой и в парке, а Артём в своём небольшом селе просто знал, что таких, как он, немного.
Реакция на «иных»
Внешний вид был негласным дресс-кодом и способом определить «своих»: длинные волосы или характерный панковский образ помогали быстро находить друзей в школе или на улице. Однако из-за этого часто приходилось сталкиваться с непониманием общества.
Одним из первых самостоятельных решений в создании образа у Сергея Тейфеля стало отращивание волос — к 16 годам они у него доходили до пояса. Сергей вспоминает, как его цепляли старшеклассники, и конфликты иногда доходили до драк, хотя подобные ситуации не наносили ему психологических травм: выделяясь, ты всегда привлекаешь к себе внимание, считает он.
Галия Божитова рассказывает, что чаще всего в своей неформальной молодости сталкивалась с любопытными взглядами и вопросами.
Незнакомые люди могли спросить, эмо ли она или гот, а учителя в шутку интересовались, что это за «секта».
Были и вопросы о том, режет ли она вены.
Родителей беспокоила не столько одежда, сколько распространённое представлении о связи эмо-культуры с суицидом. Мама Галии часто спрашивала, всё ли у неё хорошо и почему ей нравится эта субкультура. Галия отвечала, что для неё это способ самовыражения, а музыка помогает проживать сильные негативные эмоции.
На внешность Артёма Токарева люди тоже реагировали по-разному. Особенно ему запомнились поездки домой в плацкарте, где пожилые женщины-пассажирки могли вслух обсуждать его волосы до плеч:
«Мынау ұл бала ма, қыз ба, неге осылай жүреді, ата-аналары қайда?» — комментировали бабушки. («Это мальчик или девочка? Почему он так ходит? Где его родители?»)
Токарев отвечал с иронией, что понимает: «так ходить нельзя». После этого, по его словам, разговор обычно заканчивался. И даже его мама в таких случаях не оставалась в стороне и шутила, что всегда хотела дочку, а теперь хотя бы есть кому косички заплетать.
Впрочем, Артём говорит, что достаточно быстро научился не реагировать на неприятные комментарии. И именно это, возможно, помогало ему оставаться собой даже в тех ситуациях, когда его внешний вид слишком явно выбивался из привычного ряда.
Куда делись неформалы?
Если собрать истории Артёма, Никиты, Сергея и Галии, получается почти инструкция о том, как стать неформалом в нулевых: услышать нужную песню, найти кассету или диск, отрастить волосы, раздобыть косуху, встретить таких же «странных», как ты, и желательно хотя бы пару раз получить замечание от прохожего. Дальше — по ситуации.
Но почему всё это осталось в прошлом? Куда делся тот мир, в котором по причёске и футболке можно было понять, кто перед тобой, а за диском приходилось идти к знакомому знакомого?
Культуролог Самир Серкебаев предлагает начать с того, чтобы чётко разделить понятия «неформал» и «субкультура». По его словам, слово «неформал» — это исторический термин из советского периода.
«Этим термином обозначали всё, что отличалось от официальной культуры, от формализма. Неформальный — значит не вписывающийся в рамки того, что допускала цензура», — объясняет Серкебаев.
Сейчас, когда тот исторический контекст закончился, слово потеряло свою терминологическую суть и осталось лишь как разговорный жаргонизм для обозначения человека, отличающегося от большинства. А вот термин «субкультура» имеет строгое культурологическое определение, которое не меняется и базируется на двух обязательных условиях.
- Первое — это дефицит распределения, то есть материальный ресурс (музыку, одежду, атрибутику) крайне сложно достать.
«Источники такого товара или услуги ограничены, часто это конкретные люди, и это не продукт массового потребления», — отмечает культуролог.
- Второе условие — цензурированность: открытая принадлежность к группе, не соответствующей стандартам общества, вызывает давление, запреты или даже преследование.
Раньше музыка и атрибутика действительно были в дефиците. Кассеты нужно было доставать через знакомых и переписывать друг у друга. Этот сложный процесс добычи, сопряжённый с риском общественного осуждения, работал как обряд инициации и мощный связующий механизм для молодёжи. Сегодня же достаточно открыть Spotify или YouTube, а одежду заказать на маркетплейсе.
И это, считает Серкебаев, разрушает старый механизм субкультур. Когда музыку и одежду стало легко получать самостоятельно, человеку больше не надо искать сообщество ради доступа к ним. Можно самому скачать песню, заказать футболку, купить аксессуар. Музыка перестаёт быть тем, что связывает людей между собой. С одеждой произошло примерно то же самое.
«Когда носители музыки и аксессуары стали массовыми, это убило те субкультуры: исчез дефицит, который их скреплял», — подчёркивает Серкебаев.
По сути, старые субкультуры породили спрос на определённый стиль, а индустрия просто начала его производить в промышленных масштабах. То, что когда-то было символом эпатажа и нонконформизма, превратилось в доступный элемент моды. Иными словами, субкультуры убил не интернет как таковой, а исчезнувший дефицит: интернет лишь сделал культурные продукты доступными каждому.
При этом говорить, что настоящих субкультур больше нет, неправильно. Просто искать их нужно не среди людей в чёрном.
Серкебаев приводит совершенно неожиданный пример современной живой субкультуры — курьеров на мопедах. По его словам, у них есть дефицит инфраструктуры (отсутствие нормальных парковок и дорожек), свои точки сбора, внутренняя коммуникация и жёсткий прессинг в виде постоянных проверок со стороны правоохранительных органов.
«Это самая настоящая живая субкультура, на все сто процентов», — утверждает эксперт.
А кто же тогда современные подростки-металлисты, готы и панки?
Культуролог здесь категоричен: в том смысле, в котором он определяет субкультуру, современные «нефоры» — уже не совсем «нефоры». Отсутствие цензуры и дефицита превратило эти стили просто в широкий ассортимент массовой культуры потребления. Однако само желание молодёжи выделяться никуда не делось.
«Психика работает одинаково — что в Древнем Египте, что в СССР, что в современном Казахстане. Подростку важно заявить о себе, бросить вызов», — объясняет Серкебаев.
Просто для этого в разные времена есть разные инструменты. Музыкальные направления в 2000-х годах содержали в себе эпатаж, вызов обществу. Так совпало. Поэтому они были субкультурами в своё время. Сегодня подростку не обязательно вступать в жёсткую маргинальную субкультуру, чтобы выделиться. У него гораздо больше безопасных вариантов прожить этот период бунта и максимализма, используя доступную одежду и музыку, чтобы затем спокойно социально адаптироваться во взрослой жизни.
Неформалы вернулись, только уже какие?
Выяснить, что сегодня скрывается за альтернативным образом, можно только у тех, кто его выбирает. И ответы современных неформалов показывают: единого определения у них уже нет.
20-летняя Кристина из Астаны раньше относила себя к готической субкультуре, но сейчас от этого определения отказалась.
«Сейчас предпочитаю больше ни к кому себя не причислять и не навешивать ярлыки, потому что так более удобно и больше разнообразия для самовыражения», — говорит она.
При этом от слова «неформал» она не отказывается, когда окружающие её так называют: «Я этого не отрицаю, потому что действительно у меня есть неформальный вид».
Ей близки «эмо и метал», но больше всего — «готика».
Кто такие готы
Готы — субкультура, возникшая на рубеже 1970–1980-х годов из британской постпанк-сцены и связанная прежде всего с готик-роком, дарквейвом и близкими направлениями. Для этой музыки характерны мрачное атмосферное звучание, выразительный бас, отстранённый или драматичный вокал и меланхолическая эстетика. Готическая культура делает акцент на индивидуальности, романтизации мрачного и необычного, интересе к литературе, истории, мистике и теме смерти, однако не имеет единой религиозной или политической философии. В 1990–2000-е готическая субкультура распространилась далеко за пределами Западной Европы, в том числе в постсоветских городах, где её участники объединялись прежде всего через музыку, клубы и интернет-сообщества.
Пришла к этому Кристина постепенно: мама с детства включала ей рок и метал, а примерно в 13–14 лет она сама начала увлекаться этим сильнее. Среди первых групп она называет Linkin Park, Asking Alexandria, а из кино особенно любит работы Тима Бёртона.
Для другого представителя современной альтернативной культуры, 20-летнего Дияра, также из Астаны, определение звучит иначе. Он чаще называет себя «альтернативным подростком». Слово «неформал» ему подходит, а вот сокращение «нефор» он не любит, особенно когда его используют как оскорбление.
Ему близка эмо-стилистика, а раньше он сочетал её с элементами гранжа и метала.
Что такое гранж
Гранж — музыкальное направление и связанная с ним эстетика, возникшие в американском Сиэтле в середине 1980-х годов. В нём соединились альтернативный рок, панк и тяжёлый металл: для него характерны перегруженные гитары, контрасты между тихими и громкими фрагментами и тексты об отчуждении, тревоге, разочаровании и внутреннем конфликте. С гранжем ассоциируется намеренно непритязательный внешний вид — фланелевые рубашки, свободные джинсы, свитеры, кеды. В постсоветском пространстве гранж в основном существовал не как самостоятельная массовая субкультура, а как часть более широкой альтернативной и рок-среды.
Интерес появился ещё в 8–10 лет благодаря интернету: «На Ютубе было много интересных клипов разных групп, а на Пинтересте были стильные рисунки персонажей».
Для 21-летней Ренаты Муратовой отправной точкой стала готика. Она говорит, что именно через неё начала «не только экспериментировать с музыкальным предпочтением, но и меняться внешне». До этого, в 13 лет, она стала слушать разную музыку — от классического рока до хард-рока и метала, а в 15 открыла для себя пост-панк.
На её интересы повлияли не только группы, но и кино — например, «Кабинет доктора Калигари», «Носферату», «Дракула», «Невеста Франкенштейна» и другие фильмы и сериалы. Из музыки — Joy Division, The Cure, Darkthrone, Pantera, Alice in Chains, King Crimson и другие исполнители.
При этом ни один из троих не говорит, что для принадлежности к неформальной среде обязательно выглядеть определённым образом.
Для Кристины одежда «не особо важна», но при этом она остаётся её способом самовыражения. В подростковом возрасте она часто меняла цвет волос, делала пирсинг, сейчас набивает татуировки и планирует продолжать.
Дияр тоже не считает внешний образ обязательным, хотя сам носит удлинённые причёски и тоннели, а татуировки пока только в планах. Среди его друзей есть люди, которые внешне вообще не выделяются, но их объединяют «взгляды, мнения, убеждения и вкусы».
А для Ренаты внешний вид вообще вторичен: она экспериментировала с цветом волос и пирсингом, но, по её словам, это было продиктовано обычным интересом, а не рамками субкультуры.
Понятие «позёр», знакомое ещё по неформальной среде нулевых, никуда не исчезло. Кристина рассказывает, что раньше в компаниях людей с похожими интересами действительно было много тех, кто называл позёрами друг друга и её саму. Сейчас её это уже не беспокоит. Более того, она считает такие сообщества «токсичными» и старается держаться от них подальше.
Рената Муратова сама не сталкивалась с таким ярлыком, но наблюдала это в метал-тусовке. А Дияр уверен, что ярлыки ни к чему:
«Я не считаю, что нужно доказывать кому-то свою принадлежность к тем или иным сообществам».
Что касается компании, отдельной большой тусовки, например, у Кристины нет. Зато есть близкие подруги, с которыми она познакомилась на метал-концертах. Гораздо легче оказалось знакомиться вживую на мероприятиях, где можно сразу поговорить о том, что нравится всем (прямо как в нулевых, разве нет?).
У Ренаты таких людей немного — по пальцам можно сосчитать. В основном она встречает их на метал-гигах (небольших живых концертах) и сейшенах (музыкальных вечеринках). У Дияра круг общения гораздо шире благодаря интернету и чатам по интересам.
«Я не думаю, что есть отдельное сообщество своих, как это описывали неформалы нулевых. Но есть очень много маленьких сообществ, которые могут соединяться в чём-то одном», — считает Кристина.
При этом Дияр уверен, что альтернативной молодёжи сейчас достаточно: «Сообщество более обширное, чем раньше, хоть и не такое экстремальное моментами».
Музыку сегодня тоже ищут совсем иначе. Кристина находит её через чужие плейлисты и рекомендации Spotify. Ещё ей советуют музыку друзья. Рената тоже использует Spotify, Яндекс Музыку и YouTube. Дияр также получает рекомендации от знакомых, но добавляет к этому алгоритмы самих музыкальных сервисов.
Изменились не только способ найти свою музыки, но и возможность собрать альтернативный образ. Кристина вспоминает, что раньше многие самостоятельно шили одежду, переделывали старые вещи и делали украшения. Сейчас всё это гораздо проще купить.
«Сейчас такое очень легко найти в любых магазинах, и этого стало очень много», — считает она.
Поэтому стремление к хендмейду ослабло. Но Кристина всё равно предпочитает винтажные вещи, так как уверена, что в них есть свой особенный шарм. Дияр к популярности альтернативной одежды относится хорошо, потому что это упрощает шопинг. А Рената относится к этому нейтрально, хотя верхнюю одежду с логотипами групп замечает сразу — это, похоже, привычка, неформалов.
Что же касается наших героев, которые были частью разных субкультур в нулевых, то все четверо уже давно не подростки, но каждый сохранил что-то для себя из того периода.
Галия Божитова рассказывает, что до сих пор считает себя неформалкой: у неё много татуировок, тоннели в ушах (вид пирсинга, при котором прокол в мочке уха постепенно растягивают и вставляют в него украшение в виде полого кольца), иногда она слушает тяжёлую музыку. Принципы, которые связывает с эмо-культурой — искренность, самовыражение и нежелание подстраиваться под чужие нормы — она применяет и сейчас, в том числе развивая свой блог о стиле.
Сергей же считает, что современная неформальность уже не так сильно связана с конкретной одеждой. Тренды меняются быстрее, а сами сообщества стали менее заметными.
Для него сегодня быть неформалом — это прежде всего позволять людям быть разными и не пытаться всех загнать в одну форму.
При этом он сохраняет и другую часть старого отношения к миру — сопротивление тому, что кажется навязанным.
Никита тоже связывает неформальность прежде всего с возможностью быть собой.
А Артём Токарев обращает внимание на то, что сами неформалы со временем начинают смотреть на следующие поколения так же, как когда-то смотрели на них. Он считает странным, когда неформалы нулевых называют современных неформалов позёрами.
«То же самое наши старшие также говорили, что мы понторезы, это никогда не меняется», — говорит Артём.
Смысл неформальности, по его словам, как раз в обратном — не в том, чтобы соответствовать определённому внешнему виду, а в том, чтобы смотреть на мир шире и не бояться отличаться.
Но если убрать одежду, что же остаётся от неформала? Кристина, Рената и Дияр сходятся в одном: остаются общие взгляды на жизнь, идеалы и, конечно, музыка. Только сегодня выбирать одну субкультуру и доказывать свою принадлежность к ней больше не нужно: можно сочетать разные стили и любить абсолютно разную музыку.
И, возможно, именно в этом сегодняшние неформалы ближе всего к тому, о чём говорил Артём Токарев, — смотреть на мир шире и не бояться отличаться. Просто двадцать лет назад для этого нужна была косуха не по размеру, а сегодня хватает желания быть собой.
Впервые текст был опубликован в рамках партнёрства на сайте Tengrinews.kz. Прочесть его можно здесь.
Коллаж на обложке: Tengrinews.kz
