Что у фортепианного на языке
В шесть лет я пошла сразу в две школы — обычную и музыкальную. В первой меня учили писать прописи, во второй — играть на фортепиано. Обычные дети после уроков играли в «горячую картошку», а я играла гаммы. Моей учительницей в музыкальной школе была Сауле Каматаевна — стабильно строгая как метроном.
Я училась в музыкальной школе в Кокшетау, параллельно пела в хоре и учила сольфеджио: это предмет, который развивает музыкальный слух, память и умение читать ноты. Всё это сопровождалось классическим стрессом: на экзаменах я забывала всё, кроме собственного имени, и за пять минут до выхода судорожно вспоминала, где в фортепиано спряталась «фа-диез».
Сауле Каматаевна иногда ставила мне «три с тремя минусами» (песня Animal Jazz про три полоски на самом деле про это). Выглядела оценка — как приговор без права апелляции. А я, честно говоря, просто не хотела учить партию левой руки*; у меня была правая, зачем мне ещё одна?
В нашей квартире стояло большое коричневое фортепиано — монументальное, с тяжёлой крышкой и красивыми статуэтками, которые стояли на верхней крышке. К нему прилагался высокий стул, он скрипел и кружился — что было единственной радостью в этой музыкальной каторге.
Иногда мне казалось, что это вовсе не инструмент, а живое существо — с характером и большим аппетитом. Оно питалось нотами, требовало свежей энергии и, кажется, особенно любило моменты, когда я уставала. Стоило замешкаться или перепутать октаву, как оно обижалось — звенело фальшиво, будто мстило. Зато соседи, думаю, были счастливы: у них каждый вечер проходил бесплатный концерт.
А хор — это вообще отдельная история. Наши костюмы были белые, а жилетки с синим бархатом — блестящие (и невероятно душные). Мальчики и девочки выглядели абсолютно одинаково, словно нас готовили не к конкурсу, а к отбору в королевскую армию. При условии, что все войны проходили бы как песенные баттлы, я бы, может, и стерпела. Тогда же это казалось… ужасным. Но когда хор выходил на сцену, всё это вдруг выглядело торжественно и даже величественно — бело-синий строй, стройные голоса и уверенность, что хотя бы на сцене у нас всё получается.
Мы с хором гастролировали, выигрывали конкурсы, и я думала, что так будет всегда. Но на седьмом году моего музыкального «срока» папу перевели по работе в Астану. Я, конечно, надеялась, что меня «досрочно освободят», но мама сказала:
— Потом будешь жалеть. Закончи, а потом хоть хлеб на этом дипломе режь.
Так я закончила последний год уже в Музыкальной школе №2 города Астаны — с новой учительницей, новыми знакомыми и старым нежеланием садиться за фортепиано. В 2019 году я получила аттестат. Всё. Семь лет — от звонка до звонка. Или, если честно, от первой гаммы до-мажор до последнего вздоха на экзамене.
С тех пор я так и не садилась за инструмент. Помню, как раньше могла сыграть любую сонату с листа, а теперь — ни одной мелодии. Всё, чему учили долгие годы, будто стерлось. Разве что смутно вспоминается та самая фуга «три с тремя минусами» — моя вечная боль и гордость одновременно. Фуга — это когда одна мелодия начинает перекликаться сама с собой в разных голосах, и из этого рождается многоголосие. Полезное знание для жизни, безусловно. Помню, как вчера.
Я могла бы сыграть что-то, если посидела бы минут десять с нотами и разобрала каждую руку отдельно. Но чаще мне просто лень. Хотя пару раз я всё же садилась за фортепиано — чисто из интереса, проверить, осталась ли во мне хоть капля музыкалки. Капля эта сохла быстрее Аральского моря.
Иногда говорю всем, что не просто училась, а отбывала срок: семь лет за фортепиано, без права на досрочное освобождение. И, как любой бывший заключенный, теперь берегу свободу. Но, как это часто бывает, спустя годы начинаешь понимать: может, всё это было не зря. Всё то, что тогда казалось обязаловкой, потом становится фоном твоего характера: дисциплина, терпение, умение доводить до конца. И, пожалуй, в какой-то степени я даже благодарна родителям (совсем чуть-чуть) — за то, что дотянули меня до последней ноты. Пусть у них были свои несбывшиеся мечты, но именно они, хоть и с криками, помогли мне не сбиться с ритма.
Мне всегда было интересно — а как всё это выглядит со стороны? Что чувствует ребенок, когда его хобби выбирают без него, по родительской установке?
Чтобы понять, почему родители так часто выбирают за детей — куда им идти и чем заниматься, я обратилась к психологу Альмире Токмагамбетовой. Пять лет в профессии — и, кажется, она уже слышала все.
— Почему родители стремятся записать детей во все возможные кружки?
— У многих родителей это, действительно, перекладывание своих амбиций на детей, отыгрывание своих страхов или желаний. Иногда это дань моде и престижу, что ребенок занят именно теми занятиями, которые кажутся родителям перспективными и трендовыми.
Также есть мнение, что, чем больше занят ребенок внешкольными занятиями, тем меньше шансов заняться чем-то вредным и деструктивным. Поэтому решение записать ребенка зачастую руководствуется страхом и тревогой родителей.
— А что чувствует ребенок, если его «мечты» выбрали за него?
— Хорошо, если ребенок научен чувствовать. Эмоциональный интеллект развит тогда, когда к твоим чувствам прислушиваются и поддерживают их, принимают как злость, так и интерес, радость и страх.
Если ребенок ходит через «не могу» и «не хочу», то он вырастает с убеждением, что его желания не важны, его не видят и не слышат. Тут могут быть негативные сценарии: ребенок вырастет послушным взрослым, безынициативным, не слышащим свои желания.
Либо такие дети выгорают, теряют интерес к предмету, секции. В будущем такие дети сталкиваются с трудностями выбора профессии — самый сложный вопрос для них: «А чего именно я хочу — не мама, не папа, а именно я?»
— Можно ли из этого выйти без травмы?
— Травма на самом деле — это реакция на событие, глубокое потрясение. Здесь должна быть оговорка, что не у всех людей она одинакова: кто-то травмируется, а кого-то такие действия родителей делают сильнее.
Иногда дети изначально ходят через «не хочу», но со временем вовлекаются в процесс. Также здорово, если родители обсуждают свои поступки с ребенком, признают ошибки или дают ему выбор.
— Что стоит делать родителям, чтобы поддерживать интерес ребенка, а не отбить его напрочь?
— Наблюдать за ребенком, за его увлечениями, давать ему пробовать, выбирать и поддерживать. Давать возможность кроме секций иметь еще и время на досуг — всё должно быть в меру.
После разговора с психологом я решила пойти дальше — к первопричине. Ведь кто, если не родители, стояли за тем самым фортепиано, когда мне было шесть?
— Мам, а зачем вы вообще решили отдать меня в музыкальную школу?
— Не для себя и не просто чтобы занять тебя, правда. Я хотела, чтобы ты делала что-то полезное, что может раскрыть твои способности.
— Ты выбирала, чем я буду заниматься, по своим интересам или просто чтобы не сидела без дела?
— Нет, не по своим. Я просто думала, что музыка — это красиво. Она развивает терпение, вкус, внимание. Хотелось, чтобы ты попробовала, вдруг это твое.
— А ты замечала, что мне не особо хотелось туда идти?
— Замечала, конечно. Но, знаешь, родителям, а особенно маме иногда виднее. Мы же смотрим чуть дальше — думаем не только о том, что ребенку хочется сейчас, а что ему может пригодиться потом.
— Если бы вернуться в то время, ты бы снова меня туда отдала?
— Наверное, да. Просто сделала бы это мягче, без давления. Объяснила бы, что это не обязанность, а возможность — узнать себя с другой стороны.
— Как ты сейчас относишься к этой идее, что детей нужно обязательно чем-то занять?
— Думаю, не нужно заставлять. Просто детям важно дать шанс попробовать разное — чтобы они поняли, что им по-настоящему интересно. Я не хотела, чтобы ты всё время была занята ради галочки. Мне хотелось, чтобы у тебя была возможность выбрать свой путь.
Музыка так и не стала моей профессией, но, кажется, научила главному — слушать. Себя, других, тишину. И, пожалуй, со временем я поняла: с мамой не стоит спорить слишком рано. Все равно в конце оказывается, что она была права.
